Неточные совпадения
— Странно! — заметил он. — Вы злы, а взгляд у вас добрый. Недаром говорят, что
женщинам верить нельзя: они лгут и с умыслом —
языком и без умысла — взглядом, улыбкой, румянцем, даже обмороками…
— Типун вам на
язык, — сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти слова. — Каренина прекрасная
женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.
С следующего дня, наблюдая неизвестного своего друга, Кити заметила, что М-llе Варенька и с Левиным и его
женщиной находится уже в тех отношениях, как и с другими своими protégés. Она подходила к ним, разговаривала, служила переводчицей для
женщины, не умевшей говорить ни на одном иностранном
языке.
— Беспутнейший человек этот Пуаре, — продолжал Иноков, потирая лоб, глаза и говоря уже так тихо, что сквозь его слова было слышно ворчливые голоса на дворе. — Я даю ему уроки немецкого
языка. Играем в шахматы. Он холостой и — распутник. В спальне у него — неугасимая лампада пред статуэткой богоматери, но на стенах развешаны в рамках голые
женщины французской фабрикации. Как бескрылые ангелы. И — десятки парижских тетрадей «Ню». Циник, сластолюбец…
«Нахальная морда, — кипели на
языке Самгина резкие слова. — Свинья, — пришел любоваться
женщиной, которую сделал кокоткой. Радикальничает из зависти нищего к богатым, потому что разорен».
Глаза Платона Александровича, большие, красивые, точно у
женщины, замечательно красноречивы, он владел ими так же легко и ловко, как
языком.
Он взял ее руки и стал целовать их со всею нежностью, на какую был способен. Его настроила лирически эта бедность, покорная печаль вещей, уставших служить людям, и человек, который тоже покорно, как вещь, служит им. Совершенно необыкновенные слова просились на
язык ему, хотелось назвать ее так, как он не называл еще ни одну
женщину.
Бердников хотел что-то сказать, но только свистнул сквозь зубы: коляску обогнал маленький плетеный шарабан, в нем сидела
женщина в красном, рядом с нею, высунув длинный
язык, качала башкой большая собака в пестрой, гладкой шерсти, ее обрезанные уши торчали настороженно, над оскаленной пастью старчески опустились кровавые веки, тускло блестели рыжие, каменные глаза.
Как
женщина, она была непопулярна в Каперне, однако многие подозревали, хотя дико и смутно, что ей дано больше прочих — лишь на другом
языке.
Мужчины были одеты по-китайски. Они носили куртку, сшитую из синей дабы, и такие же штаны. Костюм
женщин более сохранил свой национальный характер. Одежда их пестрела вышивками по борту и по краям подола была обвешана побрякушками. Выбежавшие из фанз грязные ребятишки испуганно смотрели на нас. Трудно сказать, какого цвета была у них кожа: на ней были и загар, и грязь, и копоть. Гольды эти еще знали свой
язык, но предпочитали объясняться по-китайски. Дети же ни 1 слова не понимали по-гольдски.
И радость этой встречи при рождении, когда мгновенно загорается чувство матери и отца, не имеет на человеческом
языке достойных слов, но так говорится о ней в Вечной Книге, в прощальной беседе Спасителя: «
Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому что пришел час ее; но когда родит младенца, уже не помнит скорби от радости, потому что родился человек в мир» (Ио. 16:21).
Даже когда мужчина и
женщина, казалось бы, говорят на одном
языке, они вкладывают разный смысл в произносимые слова.
В жизни Хионии Алексеевны французский
язык был неисчерпаемым источником всевозможных комбинаций, а главное — благодаря ему Хиония Алексеевна пользовалась громкой репутацией очень серьезной, очень образованной и вообще передовой
женщины.
Когда ему нужна была
женщина, он ластился ко мне котом и с его
языка горячий мед тек, а когда он меня не хотел, то щелкал меня словами, как кнутом.
— У меня
язык не поганый, я причастие принимаю, — дерзко ответила
женщина. — А ты, дурак, рога носишь. Ты сам шляешься по проституткам, да еще хочешь, чтобы тебе жена не изменяла. И нашел же, болван, место, где слюну вожжой распустить. Зачем ты детей-то приплел, папа ты злосчастный! Ты на меня не ворочай глазами и зубами не скрипи. Не запугаешь! Сам ты б…!
Женщины валялись на скамейках, курили, играли в кар ты, в шестьдесят шесть, пили пиво. Часто их задирала мужская публика вагона, и они отругивались бесцеремонным
языком, сиповатыми голосами. Молодежь угощала их папиросами и вином.
Нередко благодаря своему развязно привешенному
языку и давно угасшему самолюбию втирался в чужую компанию и увеличивал ее расходы, а деньги, взятые при этом взаймы, он не уносил на сторону, а тут же тратил на
женщин разве-разве оставлял себе мелочь на папиросы.
В комедии и даже в драме у англичан чувствовалось больше простоты, чем в Париже;
женщины с более естественной грацией, но по части дикции весьма малая выработка и жестикуляция бедная, так что французу или итальянцу, не знающему
языка, невозможно было бы понять, что вот такой-то"jeune premier"объясняется в любви героине.
Между ними был, конечно, флёрт, но больше с его стороны. И когда я ей посоветовал хоть к будущей осени приехать в Париж, где я непременно буду, то она схватилась за этот проект. Мы изредка переписывались, и осенью 1869 года она приехала в Париж; я нашел ей помещение в Латинском квартале, а потом приятель мой Наке предложил ей поселиться в виде жилицы у его приятельницы, госпожи А., очень развитой
женщины, где она могла бы и усовершенствоваться в
языке, и войти в кружок интересных французов.
При мне к нему ходило несколько человек, больше иностранцев, мужчин и
женщин, а учеником его был впоследствии сам лектор русского
языка и славянских наречий — Луи Леже, которого в этой аудитории сначала я издали принимал за"брата-славянина", потому что он уже бойко болтал и по-польски и даже по-чешски.
Испанский (или, правильнее, кастильский)
язык не так полнозвучен, как итальянский. В его произношении есть какая-то обязательная шепелявость (буквы"с"и"z"), но он, особенно в устах
женщин, имеет только ему принадлежащую нежность, а в порывах мужского красноречия может подниматься до громовых звуков и до высокой благозвучности. Мы, русские, очень мало им интересуемся, даже и до последнего времени. А тогда у нас и совсем не было в ходу хоть какое-нибудь знание испанского
языка.
И французский
язык, и что я большая дура, и что содержательница нашего пансиона нерадивая, глупая
женщина; что она об нашей нравственности не заботится; что батюшка службы себе до сих пор не может найти и что грамматика Ломонда скверная грамматика, а Запольского гораздо лучше; что на меня денег много бросили по-пустому; что я, видно, бесчувственная, каменная, — одним словом, я, бедная, из всех сил билась, твердя разговоры и вокабулы, а во всем была виновата, за все отвечала!
Впрочем, Белоярцев тем и отличался, что никогда не вмешивался ни в какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя от них своим художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и только иногда развязывал
язык с
женщинами да и то там, где над его словами не предвиделось серьезного контроля.
— Да ты вспомни, как ты хотел любить: сочинял плохие стихи, говорил диким
языком, так что до смерти надоел этой твоей… Груне, что ли! Этим ли привязывают
женщину?
Он, пожалуй, не прочь бы притвориться, сыграть роль любовника, как ни смешно в пятьдесят лет вдруг заговорить
языком страсти; но обманешь ли
женщину страстью, когда ее нет?
В девять с Кафернаумского шел уже проливной дождь; в десять учитель географии, разговаривая с учителем французского
языка о кончине его супруги, помер со смеху и не мог никак понять, что, собственно, смешного было в кончине этой почтенной
женщины, — но всего замечательнее то, что и француз, неутешный вдовец, глядя на него, расхохотался, несмотря на то, что он употреблял одно виноградное.
— Но как же, господин извозчик, вы это говорите? Мало ли святых было из мужиков и из нашей братьи — дворовых! — возразила ему горничная Музы Николаевны,
женщина средних лет и тоже, должно быть, бойкая на
язык.
Женщины в фартуках всплескивали руками и щебетали скоро-скоро подобострастными и испуганными голосами. Красноносая девица кричала с трагическими жестами что-то очень внушительное, но совершенно непонятное, очевидно, на иностранном
языке. Рассудительным басом уговаривал мальчика господин в золотых очках; при этом он наклонял голову то на один, то на другой бок и степенно разводил руками. А красивая дама томно стонала, прижимая тонкий кружевной платок к глазам.
Женщина с ребяческими мыслями в голове и с пошло-старческими словами на
языке;
женщина, пораженная недугом институтской мечтательности и вместе с тем по уши потонувшая в мелочах самой скаредной обыденной жизни;
женщина, снедаемая неутолимою жаждой приобретения и, в то же время, считающая не иначе, как по пальцам;
женщина, у которой с первым ударом колокола к «достойной» выступают на глазах слезки и кончик носа неизменно краснеет и которая, во время проскомидии, считает вполне дозволенным думать:"А что, кабы у крестьян пустошь Клинцы перебить, да потом им же перепродать?.
Взоры его машинально остановились на запечатанном пакете, форма и адрес которого обратили на себя его внимание: это было простое письмо с надписью на английском
языке: «Императору одному». Слова эти были написаны беглым почерком, казалось, принадлежавшим руке
женщины.
Женщина она была далеко не состоятельная, жила маленькой пенсией после покойного мужа, да доходом с небольшого имения в Тверской губернии, но злые
языки уверяли, что у Мавры Сергеевны спрятана кубышка с капитальцем, который она предназначает дать в приданое своей любимой дочке, но строго охраняет его существование, чтобы не подумать, что сватаются не за красавицу Катиш (красавицей считала ее мать), а за кубышку.
Слухи эти дошли, разумеется, и до Юленьки Захаревской; она при этом сделала только грустно-насмешливую улыбку. Но кто больше всех в этом случае ее рассердил — так это Катишь Прыхина: какую та во всей этой истории играла роль, на
языке порядочной
женщины и ответа не было. Юлия хотя была и совершенно чистая девушка, но, благодаря дружбе именно с этой m-lle Прыхиной и почти навязчивым ее толкованиям, понимала уже все.
— Ну, Макар Григорьич, ты не знаешь и не можешь своим
языком говорить о
женщинах нашего круга, — остановил его Павел.
— А как же: грешный я человек, может, хуже всех, а тут святость. Как бы он глянул на меня, так бы я и померла… Был такой-то случай с Пафнутием болящим. Вот так же встретила его одна
женщина и по своему женскому малодушию заговорила с ним, а он только поглядел на нее — она
языка и решилась.
Софья Аполлоновна Сытина прислала мне через папу «Buch der Lieder» Гейне на немецком
языке, Софья Аполлоновна была начальница женского епархиального училища, очень умная и образованная
женщина.
Появлявшиеся около него
женщины были уже далеко не героинями романов, а, выражаясь
языком тех же обвинительных актов, лишь «пособницами в преступлениях».
Весна. Из-за Зеленой Стены, с диких невидимых равнин, ветер несет желтую медовую пыль каких-то цветов. От этой сладкой пыли сохнут губы — ежеминутно проводишь по ним
языком — и, должно быть, сладкие губы у всех встречных
женщин (и мужчин тоже, конечно). Это несколько мешает логически мыслить.
— Да что вам дался этот генерал Блинов? — закончил Прозоров уже пьяным
языком. — Блинов… хе-хе!.. это великий человек на малые дела… Да!.. Это… Да ну, черт с ним совсем! А все-таки какое странное совпадение обстоятельств: и
женщина в голубых одеждах приходила утру глубоку… Да!.. Чер-рт побери… Знает кошка, чье мясо съела. А мне плевать.
Через два слова в третье Джон-Стюарт Милль на
языке, угнетение
женщины, свобода и равноправие отношений, свобода чувства, безобразие брака — и какие ведь все хорошие слова, подумаешь!
Лучше всех рассказывала Наталья Козловская,
женщина лет за тридцать, свежая, крепкая, с насмешливыми глазами, с каким-то особенно гибким и острым
языком. Она пользовалась вниманием всех подруг, с нею советовались о разных делах и уважали ее за ловкость в работе, за аккуратную одежду, за то, что она отдала дочь учиться в гимназию. Когда она, сгибаясь под тяжестью двух корзин с мокрым бельем, спускалась с горы по скользкой тропе, ее встречали весело, заботливо спрашивали...
Палубные пассажиры, матросы, все люди говорили о душе так же много и часто, как о земле, — работе, о хлебе и
женщинах. Душа — десятое слово в речах простых людей, слово ходовое, как пятак. Мне не нравится, что слово это так прижилось на скользких
языках людей, а когда мужики матерщинничают, злобно и ласково, поганя душу, — это бьет меня по сердцу.
— Интересно врачу заставить говорить немого от рождения, еще интереснее
женщине слышать
язык страсти в устах, которые весь век боялись их произносить.
Красивая и хотя уже не очень молодая, но победоносная
женщина эта говорила с Висленевым таким сладким
языком, от которого этот бедняк, тершийся в петербургском вертепе сорока разбойников, давно отвык и словно обрел потерянный рай.
Ах, Андрей, Андрей, прекрасно это солнце, это небо, все, все вокруг нас прекрасно, а ты грустишь; но если бы в это мгновение ты держал в своей руке руку любимой
женщины, если б эта рука и вся эта
женщина были твои, если бы ты даже глядел ее глазами, чувствовал не своим, одиноким, а ее чувством, — не грусть, Андрей, не тревогу возбуждала бы в тебе природа, и не стал бы ты замечать ее красоты; она бы сама радовалась и пела, она бы вторила твоему гимну, потому что ты в нее, в немую, вложил бы тогда
язык!
К нашему окну подошел граф с явным намерением поговорить с хорошенькой Оленькой. Мой друг говорит на трех европейских
языках, но не умеет говорить с
женщинами. Он как-то некстати постоял около нас, нелепо улыбнулся, промычал «мда» и отошел вспять, к графину с водкой.
Граф заходил из угла в угол и стал молоть пьяным, путающимся
языком какую-то чушь, которая, в переводе на трезвый
язык, должна была бы означать: «О положении
женщин в России».
Я не кончил…
Язык у меня запутался от мысли, что я говорю с людьми ничтожными, не стоящими и полуслова! Мне нужна была зала, полная людей, блестящих
женщин, тысячи огней… Я поднялся, взял свой стакан и пошел ходить по комнатам. Когда мы кутим, мы не стесняем себя пространством, не ограничиваемся одной только столовой, а берем весь дом и часто даже всю усадьбу…
Эмиль стал расспрашивать своего друга и патрона о России, о том, как там дерутся на дуэли, и красивы ли там
женщины, и скоро ли можно выучиться русскому
языку, и что он почувствовал, когда офицер целился в него?
На суде близость товарищей привела Каширина в себя, и он снова, на мгновение, увидел людей: сидят и судят его и что-то говорят на человеческом
языке, слушают и как будто понимают. Но уже на свидании с матерью он, с ужасом человека, который начинает сходить с ума и понимает это, почувствовал ярко, что эта старая
женщина в черном платочке — просто искусно сделанная механическая кукла, вроде тех, которые говорят: «папа», «мама», но только лучше сделанная. Старался говорить с нею, а сам, вздрагивая, думал...
Цирк, его «камрады», коверкавшие на иностранный лад русский
язык, и иностранные
женщины, с которыми я за все время сказал каких-нибудь десять слов, уже с первых дней показался мне чужим, а потом скучным.